my account

login password

Ночь сурка

 

'На стене в моей гостинной, там, где по всем канонам порядочного американского дома положено находиться семейному портрету, висит фотография. На ней запечатлена небольшая комната, в которой с легкостью угадывается спаленка типовой советской квартиры в блочной многоэтажке. Веселенькие обои, линолеум в крупную красно-зеленую клетку, угол шкафа, с поцарапаной и уже частично облупившейся полировкой. Часть окна, за которым угадывается глубокая ночь. Под окном – баян батареи центрального отопления, к которой придвинута застеленная раскладушка. Возможно из-за контраста с темнотою окна, а возможно из-за причуд фотовспышки, создается впечатление, что кровать излучает сияние. Так сияет Луна на картине Куинджи, или льняная рубашка в черноте ночи под лучем ультрафиолета. Уголок одеяла на раскладушке приглашающе откинут, открывая взбитую подушку и часть накрахмаленной простыни. Весь вид постели говорит о том, что застелена она была с любовью и стоит в ожидании дорогого гостя. Эта фотография – напоминание о встрече, которая так и не состоялась...

 

***

 

Все началось с телеграммы от отца. Краткой, как в том старом анекдоте об «Изе», который «всё». Телеграмма была даже короче. В ней стояло одно лишь слово: «встречайте». Отец никогда не отличался ясностью указаний и предпочитал изъясняться притчами, многозначными фразами и афоризмами, которых он знал великое множество. Иногда, он и сам их придумывал в минуты вдохновения: «Печаль – от мудрости, веселье – от глупости и скорбящий дурак предпочтительнее веселящегося мудреца, как лачуга плача предпочтительнее дворца веселья». Такая привычка затрудняла общение и приводила ко множеству недоразумений, серьезно осложнявших нашу с сестрой жизнь. Но отец в таких случаях лишь смеялся и говорил, что жизнь сама по себе – сплошное недоразумение. Тем лишь и прекрасна, так как уразумевший жизнь теряет радость и погружается в вечную скорбь: «постоянно скорбящий мудрец, в сущности, подобен постоянно веселящемуся дураку, но дурак в этом случае предпочительнее: его еще можно опечалить».

 

Телеграмма внесла дополнительный хаос в нашу и без того дерганую жизнь. Мы с женой только что получили долгожданную двухкомнатную кватирку в Дарнице и еще не остыли от нервотрепок связаных с этим событием. Беготня по ЖЭКу, ругань с сантехниками-электриками, поиск машины для переезда, все это еще было живо в памяти. Да и при всех стараниях, найти и устранить абсолютно все неполадки – это из области фантастики. Немного облегчало нашу жизнь лишь то, что детей удалось отправить на море под опекой тещи с тестем. Но и без них приходилось крутиться, как белкам в колесе. И примерно с тем же результатом. Отец же, вполне в своем стиле, не уточнил времени своего приезда. Как мы ни вглядывались в телеграмму, как ни вертели ее, информации, проливающей больше света на обстоятельства его приезда мы не нашли. К счастью, я уже был достаточно тренирован детством, а жена любила моего отца и восхищалась им так, что готова была простить ему не только мелкие бытовые неудобства, но и гораздо большие проблемы. Временами мне даже кажется, что моя Ленка дала согласие на женитьбу не столько для того, чтобы стать моей женой, сколько для того, чтобы стать его невесткой. Вот и теперь, прочитав телеграмму, она радостно взвизгнула и, чмокнув меня в щеку, убежала наводить марафет в малой спальне, заваленной игрушками дочурок и еще не до конца распаковаными коробками с переездным барахлом. Я же постоял еще минутку в коридоре, улыбаясь и не желая терять той остроты радости, которую вызвало во мне известие о приезде отца. Вид у меня был безусловно глупый. Отец бы одобрил.

 

***

 

Текли дни. Отец все не появлялся. Раскладушка, любовно заправленная для него Ленкой, стояла под окном, сверкая крахмалом белья. Жена долго колдовала над ней, расправляла все складочки, чуть ли не линейкой выверяла симметричность взбитой подушки и около получаса провела, по миллиметру отгибая уголок одеяла и отбегая к двери, чтобы, как она сама выразилась, добиться максимальной приглашабельности. Жизнь шла своим чередом. Мы продолжали заниматься обустройством, бытовые проблемы по-тихоньку вытесняли радость от ожидания встречи. И когда однажды, во втором часу ночи, раздался звонок в дверь, я отреагировал на него вполне адекватно. Пробурчал спросонья что-то нелестное по поводу лунатиков и, шаркая стоптаными тапочками, побрел открывать. Лишь у порога я, наконец, вспомнил о том, что мы ждем гостя. Однако воодушевление, с которым я распахнул дверь, оказалось преждевременным. Вместо отца, передо мною стояла незнакомая бабуля с небольшой котомкой в руках. Одета она была в какую-то черную, бесформенную хламиду, обута в черные туристские башмаки-«вибрамы» и завершал картину черного же цвета платок, обрамлявший морщинистое лицо с острым, чуть загнутым к низу носом и глубоко запавшими, слезящимися глазами. «Сюр какой-то» - подумал я. Или это сказала Ленка, успевшая накинуть халатик и теперь с удивлением взиравшая на сие явление у меня из-за спины? Как бы там ни было, но нечто сюрреалистическое во всей этой сцене явственно ощущалось: «во сне ко мне явился мой черный человек». Немую сцену прервала бабушка. Тихим, еле слышным голосом она попросила: «Пустите, люди добрые, на ночлег». Отказать ей не было никакой возможности. То есть, естественно, первый порыв именно такой и был, отказать. Объяснить, конечно же в вежливой форме, что здесь не гостиница, что сами вчетвером еле ютимся на жалких шестидесяти квадратах, что ночь, что незнакомых в дом не пускаем из принципа и еще дюжиной причин смягчить отказ. В конце концов, можно было просто дать ей червонец и захлопнуть дверь. Или не дать и захлопнуть. Но старушка выглядела так жалко, а сострадание было так сильно, что заглушило всякое здравомыслие. Пришлось, скрепя сердце, впустить ее в дом. Со слезами поблагодарив нас и клятвенно заверив, что завтра, вернее, сегодня рано утром она «поедет дальше», бабушка тихонько устроилась на дочкиной кровати и вскоре уснула. Когда утром мы с женой встали, ее уже действительно не было, что доставило мне несказанное облегчение. Терпеть не могу выслушивать слова благодарности, зная, что мотивы моих поступков были далеки от искреннего участия. Такая благодарность воспринимается как изощренное издевательство: «спасибо, мол, мил человек, что оказался не таким уж негодяем и не оставил несчастную бабулю ночевать на лестничной клетке». Быстрая проверка заначек показала, что все на месте и мы с Ленкой, облегченно вздохнув, разбежались по своим делам, считая приключение закончившимся. Наивные... Следующая же ночь показала как мы ошибались. Ход событий в точности повторял тот, что имел место накануне. Даже время было то же, начало второго. И бабуля выглядела так же, как и первая. Только эта была чуть повыше и вместо котомки имела при себе клетчатую хозяйственную сумку...

 

***

 

С этого времени нашествие старушек не останавливалось ни на одну ночь. Все они были тихими, аккуратными, больше одной ночи не задерживались и рано утром исчезали. Продолжалось это нашествие до того дня, когда наши девчонки вернулись с моря. В эту ночь мы не подошли к двери. В конце концов, сколько можно! Да и в детской спальне места уже заняты. Пока была возможность не особо напрягаясь давать ночлег, мы не отказывали. Сейчас обстановка изменилась. В ответ на звонок, мы с женой лишь переглянулись и, не сговариваясь, зарылись с головой в подушки. Звонок еще пару раз квакнул и замолк. С той ночи старушки у нас больше не появлялись. Не появился и отец...

 

***

 

Глядя на фотографию, что висит в гостинной, я часто думаю: кто же звонил в мою дверь той злосчастной ночью? Отец, или очередная старушка? Хочется, все же, верить, что то была старушка. Нет сил признаться себе, что это отцу я не открыл дверь. Нет сил признаться себе, что это отца я оставил за порогом. Пусть лучше это будет безымянная и безликая старушка, а не отец. И еще... И еще, мне легче взять на себя вину за то, что я не впустил старушку, чем думать, что отец не простил меня за то, что я не принял его. Хотя, когда я вспоминаю слова отца (по-моему, он цитировал откуда-то): «принимающий посланых мною меня принимает», тогда я понимаю, что разницы, в сущности, никакой нет. Но что-то говорит мне, что не все еще потеряно. И поэтому, кроме фотографии в гостинной, в нашем доме есть еще комнатка. Точная копия той, дарницкой. Только нет батареи отопления и раскладушка стоит под самым окном. Каждую неделю жена заправляет ее свежим, накрахмаленным бельем, приглашающе отгибая уголок одеяла. И мы не знаем ни дня, ни часа, когда отец придет к нам. У нас есть лишь пожелтевшая от времени телеграмма со вселяющим надежду словом: «встречайте». И мы каждый день ждем этой встречи.

 

Владимир Щеткин